Политическое развитие в современном научном дискурсе: категории и смыслы, критерии и ориентиры

Сегодня, в условиях глобальных сдвигов и системных изменений в структуре миропорядка, в идейных ориентирах, в управленческих приоритетах и в массовом сознании, авторы, уже давно разрабатывающие тематику общественного развития, возвращаются к осмыслению политического развития как категории анализа современной социальной реальности. Мы предполагаем максимально глубокое погружение в содержательные и дискурсивные основания (не составляющие, а именно основания) данного концепта, оставляя за рамками этой дискуссионной статьи – плода наших многолетних изысканий, – подробный обзор необъятного исследовательского поля.

Пик теоретико-методологических поисков по тематике развития в социально-политическом измерении пришелся, как известно, на 1960–1980-е годы. Исследования шли тогда в русле теорий модернизации (позднее – транзитологии), институциональной теории, зависимого развития и “девелопментализма” (developmentalism). Задачу обобщения источников и их критического переосмысления решали и на том этапе (на рубеже XX–XXI вв.) блестяще решили мэтры социальных наук. С их трудами заинтересованный читатель наверняка знаком: это и капитальные монографии, написанные авторитетными российскими авторами (например, 1), и широко известные и переведенные на русский язык фундаментальные работы зарубежных ученых 2 3. Однако по сравнению с периодом 1960–1980-х годов (и даже последующих трех десятилетий вплоть до начала ХХI в.) социально-политическая ситуация в мире радикально изменилась. Глубоко укоренившиеся тогда в научном и публичном дискурсах идеи “девелопментализма” – трактовки развития как экономического роста и сосредоточении на политических механизмах и инструментах стимулирования экономики – не выдержали проверки временем. Потребность в переосмыслении содержательных оснований политического развития напрямую связана поэтому с адаптацией данной аналитической категории к современным условиям глобальной нестабильности, появления новых политических субъектов и акторов и новых форм их взаимодействия.

Еще на рубеже XXI в. в трудах исследователей политических изменений было подмечено, что в политическом плане “все системы, к какому бы типу они не относились, демонстрируют несовпадение намерений и реальных результатов” 3, поставленных ключевыми политическими игроками целей и итоговых достижений, хотя “при любой политической системе люди продолжают надеяться на такую государственную политику, которая принесет им больше прав, экономическое изобилие и обеспечит развитие личности” 3. Такие ожидания присущи и современной эпохе перманентного кризиса и растущей неопределенности, связанной с эскалацией международно-политической конфликтности и непредсказуемыми последствиями для человека и общества новейших технологических прорывов. Это обстоятельство дополнительно актуализирует задачу осмысления содержательных характеристик политического развития в новых условиях высокой динамичности общественных процессов и влияния на них таких многозначных факторов, как цифровизация и инновационные технологии. Исследовательскими приоритетами становятся анализ альтернатив и разработка научных критериев оценки соответствия изменений, происходящих в рамках того или иного политического сообщества, целям и перспективам политического развития.

Очевидно, что критерии такого соответствия во многом определяются избранным аналитическим масштабом, тем системным вúдением политического процесса, в рамках которого рассматривается вопрос о развитии. Так, развитие с позиций национального сообщества не всегда и не во всех аспектах соответствует развитию с позиций сообщества мирового, а развитие человека – развитию институтов. Понятие развития маркирует любые процессы, описываемые в формате поступательной и непрерывной смены состояний, а также с учетом очевидных последствий тех изменений, которые они привносят. Утверждение процессуальности как сущностной характеристики социального анализа (в противовес фиксации реперных, переломных состояний) стало condicio sine qua non современного социального знания.

Очевидно и то, что категория развития, будь то общественного (социального), политического или сопряженных с ними измерений с относительными прилагательными (экономического, технологического, экологического, городского, территориального и др.), стала неотъемлемой частью лексикона социальных наук, но используют ее для обозначения изменений разной природы. Такое широкое и размытое словоупотребление не лучшим образом сказывается на анализе происходящих перемен, влекущих за собой появление новых принципов, механизмов и траекторий общественного развития. В условиях глобальных трансформаций само понятие универсального образца, модели или ориентира развития закономерно оспаривается. Появляются новые ориентиры и направления развития, и насущной потребностью становится приведение категориального аппарата политической науки в возможно более полное соответствие с многомерной реальностью сложного общества.

Происходящая смена парадигмы общественного развития обуславливает в качестве системного вызова для политической науки требование более глубокого понимания политического развития как аналитической категории, а также прояснения принципов и критериев различения развития и иных форм политических изменений. Мы исходим из понимания необходимости предложить ответ на этот вызов.

В общественно-политических, политико-философских и политологических научных дискурсах можно наблюдать не только разноголосицу и связанную с этим терминологическую, понятийную и смысловую путаницу в представлениях о политическом развитии и инструментальном освоении этого концепта, но и принципиально различные, порой полярные подходы к его трактовке. Обозначим не претендующий на полноту перечень таких подходов.

1) Подход модернизационный рассматривает политическое развитие как необходимый элемент всесторонней, общемировой и многовековой трансформации в направлении “современного” общества с преимущественно универсальными нормами, ценностями, культурными паттернами и институтами 4 5 6. Политическое развитие характеризуется как ростом вовлеченности граждан и их готовности “принять универсалистские нормы”, так и повышением способности политической системы обеспечивать управляемость и реагировать на общественные запросы, преодолевая частные особенности политической культуры его субъектов 7. Освоение современных универсалистских практик и форм определяет критерии политического развития, а также меру успешности той или иной конкретной стратегии с позиций, заданных рамками этой парадигмы. Свое законченное воплощение этот подход обретает в глобалистском идеале, а его практическое воплощение последовательно раскрывает как ограничения такого типа политического развития, так и небезусловность отнесения трансформации такого рода к процессам развития.

2) Подход эволюционный фокусирует внимание на процессах порождения политического и на составляющих основу политики системных, институциональных, культурно-поведенческих моделях развития, а также на общественно-политических практиках целеполагания и целедостижения. Политическое развитие представляется в рамках этого подхода селективным и целесообразным отбором созидательных инноваций, выводящим политическую систему на уровень, который позволяет властям эффективно управлять общественными отношениями. Отметим, что введение критерия “позитивности” предполагает своеобразную синергию данного подхода с ценностным и процессуальным, обозначенными ниже.

3) В русле ценностного подхода политическое развитие рассматривается в соотнесенности с тем, насколько успешно политические акторы продвигают те или иные ценностные проекты и конструкты в политическую повестку, облекая их в соответствующие институты и практики (такие как демократизация, модернизация, инклюзивность, толерантность, “зеленая” повестка и пр.). Политическая составляющая развития в рамках этого подхода в значительной и возрастающей со временем степени вытесняется прогрессирующей идеологизацией повестки развития общества, а сами практики развития фактически подменяются практиками воспроизводства образцов (институциональных, нормативных, поведенческих, ценностных), вмененных внешним властным принуждением.

4) В рамках процессуального подхода в первую очередь проблематизируются различия между политическим развитием и политической динамикой (а также политическими изменениями в самом широком смысле). Демаркация грани, за которой политические изменения и политическая динамика переходят в развитие, оказывается серьезной, порою неразрешимой проблемой. Этот подход на настоящий момент наименее разработан, а имеющееся продвижение носит в целом несколько абстрактный характер (см., например, 8), в недостаточной степени сопрягаемый, как становится ясно сегодня, с потребностями политического анализа.

Для выделенных выше подходов характерно принципиально различное содержательное наполнение концепта политического развития. Так, модернизационному подходу отвечает трактовка развития как движения к некой идеальной цели, к совершенному во всех отношениях современному обществу (само содержательное наполнение этого идеала на всем протяжении эпохи модерна постоянно дополнялось и корректировалось). Но кризис проекта модерна поставил под вопрос весь соответствующий дискурс политического развития. Прежде безусловные цели развития стали стремительно размываться и девальвироваться, провоцируя разнообразные культурные и ценностные “отмены” и порождая соответствующие политические практики. Само представление о политическом развитии в рамках этого дискурса уже не претендует на формирование и продвижение универсальных образцов. Сегодня оно тяготеет к партикулярности в рамках растущего разнообразия моделей и приоритетов и с учетом цивилизационной многомерности современного мира, активно заявляющей о себе в публичном и в научном дискурсах.

Эволюционный подход к развитию характерен для политико-философского дискурса, но вместе с тем во многом смыкается с более широким парадигмальным пространством политической процессуальности. В его рамках применяются разнообразные модели политического процесса, в том числе модели жизненного, воспроизводственного или эволюционного циклов 9 10. Для прояснения категории развития используется либо ориентация на предустановленную цель (выведение политической системы на некий новый уровень, ее переход в качественно более совершенное состояние), либо концентрация внимания на принципиальных развилках (или “точках перелома” (см., например, 11) на траектории политического развития. При этом как критерии совершенства политической системы, так и критерии выбора направлений дальнейшего движения системы по прохождении ею очередной “развилки” остаются, как правило, за рамками исследования. Вместе с тем именно концептуализация “переходов на новый уровень” на поворотных участках траектории политического развития формирует в рамках этого подхода представление о самом развитии, по сути – определяет его, а также задает критерии оценки эффективности соответствующих управленческих практик.

Ценностный подход к пониманию и проектированию политического развития во многом наследует модернизационному. Особенно широкое распространение он получил (и получает) в условиях кризиса модерна, доходя до явных признаков его “отмены”. Если вплоть до рубежей XXI в. политическое развитие консенсусно трактовалось его адептами (Л. Пай, С. Верба и др.) как развитие демократическое, то сегодня ввиду происходящей “ценностной революции” оно представляется как либеральный (и даже либертарианский) вызов традиционным паттернам общественно-политического развития: демократическому правопорядку, свободному выражению мнений, свободе предпринимательства, неприкосновенности частной собственности, суверенитету национально-территориального государства. В условиях нынешней глобальной трансформации институционализация наиболее актуальных ценностных новаций еще не завершена, но многие характерные для этого подхода политические практики уже утвердились в общественной жизни. В трактовке ключевых факторов политического развития основной акцент делается на дифференциацию крупных сообществ и на ее “продукт” – атомизированного индивида как агента развития, на сетевые формы организации политических действий и мобилизации их участников, включая и сетевое распространение массовых протестных идеологий. А само развитие в ущерб своему фундаментальному, базовому смыслу теряет самоценное значение, оказываясь функцией ценностной повестки.

Наконец, процессуальный подход акцентирует внимание на вопросах концептуального соотнесения (как сопряжения, так и дифференциации) спектра понятий, характеризующих процессуальность политики в формах изменения–движения–динамики–эволюции–развития. Наибольшую сложность составляет при этом различение политической динамики и политического развития. Потребность в прояснении смысловых особенностей политического развития как центрального для анализа и прогнозирования перспектив общественных трансформаций концепта делает необходимым обращение к сущностным основаниям этого понятия. Это поможет, как мы полагаем, выявить противоречия и трудности, возникающие при попытках совершенствования практик работы с концептом развития в поле политических исследований.

Развитие, прежде всего, есть особый вид движения (особый динамический феномен, процесс), критерии выделения которого предполагают наличие системности и субъектности как важнейших характеристик, позволяющих надежно идентифицировать этот особый вид движения. Развитие – это всегда атрибут сложной системы (социальной, экономической, политической, правовой, культурной, личностной), обладающей определенным субъектным потенциалом, то есть способностью к производству нового, ранее для системы не характерного и не прогнозируемого методами линейной экстраполяции уже наметившихся тенденций ее изменения. И если первый критерий (системность) позволяет использовать при изучении общественного развития методы системного анализа, отработанные в дисциплинарных областях естествознания, то второй (субъектность) – требует строгой и последовательной демаркации тех дисциплинарных областей (относящихся прежде всего к изучению общества и человека), в рамках которых исследователь обнаруживает феномен развития.

Обращение к проблеме общественного развития сразу с большой определенностью обозначает и ограничивает область изучаемых явлений: это сфера деятельности человека в его индивидуальной и общественной ипостасях. Фактически, как уже было отмечено выше, только в пределах этой сферы и обнаруживаются признаки развития и особые, способные к развитию сущности (как правило, воображаемые, по Б. Андерсону). Поэтому всякое дальнейшее упоминание развития будет отсылать к развитию общественному (или политическому как составной его части).

Помимо универсальных критериев, позволяющих идентифицировать развитие в ряду иных изменений, важное значение имеют критерии успешности развития, того, насколько эффективно продвигается в ходе трансформаций та или иная система. Эти критерии отнюдь не универсальны и определяются целеполаганием самой системы; иными словами, они субъективны и используют в качестве своего обоснования системные ценностные приоритеты. Они различны у систем социальных, экономических, политических, культурных и личностных. Для того, чтобы проблематизировать цели и эффективность продвижения по пути развития, необходимо определиться с аналитическим ракурсом исследователя.

Возможен взгляд на систему со стороны, “выход из системы” и переход на “гиперсистемные” аналитические позиции, с коих анализируемая система предстает всего лишь одним из возможных вариантов организации такого рода объектов. В этом случае “гиперсистемное” пространство, в которое включены рассматриваемые развивающиеся системы, в большей или меньшей степени определяет ход и критерии развития этих систем (например, коллизии развития мировой системы национально-территориальных государств чрезвычайно чувствительно влияют на их внутриполитическую динамику). Иной взгляд предполагает в качестве исходной исследовательской позиции уникальную для каждого кейса ценностную шкалу и, соответственно, процедуру оценки успешности развития строго в режиме аутентичной саморефлексии. Исследователю необходимо определиться, какой из этих двух ракурсов соответствует его задаче, из какого понимания развития он исходит (или же, обращаясь к этимологии, какой длины и содержательной насыщенности “свиток” он намерен разворачивать, “развивать”). 

Проблемы изучения общественного (и политического, в частности) развития с необходимостью требуют использования представлений и инструментария системного подхода к соответствующим объектам, изменение которых трактуется как развитие. Сами объекты исследования идентифицируются как обладающие принципиальной особенностью – способностью быть субъектами собственных трансформаций. Иными словами, если исследователем установлено, что какой-то объект развивается, то этому объекту приписано обладание субъектностью. К таким парадоксальным объектам, наделенным субъектным потенциалом, то есть к системам, способным к развитию (включая, в определенной мере априорно, большинство современных общественных и политических систем), применимы методологические наработки исследования сложных систем, полученные в дисциплинарных областях естественных наук.

С этим бэкграундом из области естествознания связана основная методологическая сложность различения понятий политической динамики и политического развития. Операциональные модели стандартно описывают всякое движение и всякие динамические феномены не иначе как путем их аналитического разъятия на отдельные статические элементы (события, состояния), как бы пошаговые стадии процесса. Процесс приращения сложности и новых качеств развивающейся системы сводится к описанию последовательного перехода от одного фиксируемого при ее анализе статического состояния к другому. Природа собственно процессуальности (процесса изменений) выпадает при этом из сферы исследовательского интереса. Парадоксальные следствия такого подхода зафиксированы еще в апориях Зенона о движении (которое-де невозможно представить иначе как совокупность бесконечного числа неподвижных точек-моментов, “здесь и сейчас”). А также – в многочисленных философских штудиях, постулирующих единственный доступный человеку способ изучения изменений – посредством их аналитического препарирования. Зыбкость оснований такой логики многократно, начиная с Аристотеля, подвергалась деконструирующему ее анализу. Тем не менее очевидны как серьезный резон, так и суть (целеполагание) такого способа моделирования изменений – элиминация необратимо истекающего потока времени, что только и дает возможность описать движение инструментарием классической математической физики.

Но даже если дистанцироваться от использования физикалистских подходов, малопродуктивных применительно к сфере политики, схожие принципы сохраняют свою эффективность при описании развивающихся систем. Так, всякое усложнение системы – это наращивание архитектуры структурно-функциональных связей между ее элементами, а также между ее интерфейсом и окружающей средой. Каждая такая связь предполагает определенного рода информационный и материальный обмен, а также прирост действенного потенциала (ресурсной мощи, дающей возможности осуществлять изменения как внутри, так и вовне), а это в свою очередь способствует приросту материальных и информационных ресурсов системы. Подобно тому, как любые конденсированные среды запасают энергию связи своих элементов, так же и общественные системы накапливают потенциал социального действия по мере усложнения и интеграции составляющих их элементов, циркуляции взаимных ресурсных обменов и соответствующего расширения многообразия социальных взаимодействий. Этот потенциал реализуется с помощью инструментария политического целедостижения.

Доступная человечеству эмпирика указывает на то, что все развивающиеся системы пребывают в рамках больших совокупностей, формируя сложные и многоуровневые ансамбли, в которых кооперация, а зачастую и симбиоз, сочетаются с ожесточенной и бескомпромиссной конкуренцией. При этом важнейшим эволюционно возникшим качеством большинства таких систем является рефлексивность. На этой основе появляется возможность обмениваться сигналами друг с другом и вырабатывать условные коды для эффективного усвоения полезных сигналов извне. Смысл сигналов оказывается труднораспознаваемым для носителей потенциальной угрозы, но понятным для участников кооперативного взаимодействия и способствующим организации сложных суперсистем, системных конгломератов. Тем самым формируется пространство взаимодействия – зародыш того, что в развитом состоянии именуется общением и что лежит в основе феномена общества, сообщества.

Эволюция общества дает исследователю самые сложные, но вместе с тем и самые полные по своему содержанию образцы развития и примеры соответствующих развивающихся систем. Тем самым именно в рамках методологии социальных наук и политической науки – в частности, обнаруживаются наиболее зрелые потребности, а вместе с тем и возможности концептуализации развития, равно как и сопряженных с развитием и сильно “нагруженных” социальным контекстом понятий прогресса, революции и эволюции.

Структуру понятийного ряда, обрисовывающего контуры современной дискуссии об общественном развитии и его политическом измерении, можно представить в виде рисунка.

Figure 1. Political Development. Concept Range Structure 

В дискуссиях об измерениях политического развития центральное место занимают сегодня трактовки развития “с прилагательными”. Именно они претендуют на отражение качества развития и его векторов. В современных политических, научных и экспертных дискуссиях доминирует концепция устойчивого развития, которая рассматривается как универсальный ориентир для обществ с разными экономическими показателями и социальными характеристиками. Эта концепция была сформулирована в 1980-е годы под эгидой ООН (комиссии Брундтланд, 1983–1988) и получила признание по итогам разработки системы показателей (сначала Целей тысячелетия, затем – Целей устойчивого развития, ЦУР), соотносящих экономическое, социальное и экологическое измерения развития. Формула устойчивого развития и положенные в основу реализации этой идеи концепты (корпоративная социальная ответственность бизнеса, корпоративное гражданство, сбалансированное развитие экологии, общества и управления (Environmental, Social and Governance, ESG), “капитализм стейкхолдеров”, “экономика благополучия”, “общество участия” и др.) отразили поиски адекватных растущим рискам мирового развития оснований для формирования системы глобального управления. Ключевой посыл устойчивого развития – “удовлетворение потребностей современных поколений без причинения ущерба возможностям будущих поколений удовлетворять собственные потребности” – оказался привлекательным в условиях роста экологического алармизма, социальных дисбалансов и дефицита ресурсов жизнеобеспечения. При этом приоритеты устойчивого развития продвигались под эгидой западных ценностей и установок с растущим перевесом “зеленой” составляющей. Эта повестка целенаправленно политизировалась, заметно расходясь с приоритетами политического развития незападного мира.

Векторы политического развития описываются целым рядом качественных прилагательных, указывающих на те или иные характеристики процесса развития – его темпы, закономерности, приоритеты. Расширение этого понятийного ряда связано с разночтениями самого понятия политического развития. Такие смысловые расхождения усугубились во второй половине прошлого века, в период появления на карте мира новых национально-территориальных государств.

В контексте сравнительного анализа категория политического развития может описывать направления развития незападных стран, строящих национальное государство на основе преодоления имперского наследия 12. На постимперской волне в этом поле укоренились парадигмы зависимого и догоняющего развития. Так, зависимое развитие описывает траекторию интеграции отставших обществ в мировую рыночную систему на условиях ее ведущих акторов. Такая интеграция неизбежно сопровождается внутренними кризисами и потрясениями, порождающими социальные издержки, диспропорции в развитии территорий, политическую нестабильность, “утечку мозгов”, ярко выраженное социальное расслоение (такие тенденции были характерны для ведущих стран Латинской Америки, а также ряда государств Африки во второй половине ХХ в. и отчасти сохраняются сегодня).

Догоняющее развитие представляет собой экономическую и социально-политическую стратегию, направленную на ускоренное преодоление отставания того или иного государства от показателей передовых в данную эпоху стран. Такое развитие связано с проведением политики, направленной на широкое участие государства в экономике и других сферах жизни общества, которое позволяет обеспечить концентрацию и мобилизацию человеческих и природных ресурсов на ключевых направлениях общественных трансформаций, что необходимо для ускоренного преодоления отставания и радикального изменения общества (например, форсированного перехода от аграрного общества к индустриальному или к информационному обществу с высокотехнологичными секторами экономики). Основной посыл догоняющего развития как теоретического концепта и как реальной практики состоит в том, что оно ориентировано на достижение определенного, заданного в данных исторических условиях “образца” передовой страны и передового общества. Но за то время, пока отставшая страна достигает поставленной цели (“образца”) развития, более передовые или вырвавшиеся вперед страны, как правило, продолжают идти вперед, причем сами критерии и формы развития могут существенно измениться. На его характер существенное влияние оказывают изменившиеся международные условия, а также ценности общества, которое идет по этому пути до той развилки, когда ценностный выбор определяет путь зависимости или утверждения своего суверенитета.

Суверенное развитие означает независимое в экономическом, социально-политическом и культурном отношении развитие общества и государства, которое дает возможность адекватно отвечать на внутренние и внешние вызовы в интересах большинства общества, достигать заявленных стратегических целей независимо от внешнего экономического, информационного, политического и военного давления. Популярные в 1990-е и в начале 2000-х годов концепции исчезновения и деградации государства и государственного суверенитета (см., например, 13) в условиях появления у государства новых функций, обострения проблем безопасности и международных конфликтов оказались во многом неадекватными происходящим в настоящее время процессам. Поэтому в научной литературе и в политической практике возрождается интерес к переосмыслению функционала государства 14 15 16. Актуализируется дискуссия вокруг понимания государственного суверенитета, выходящая за привычные рамки его политико-правовых оснований, вокруг оценки возможностей и ограничений сверенного политического развития, в том числе перед лицом вызовов государству, порождаемых экстратерриториальными игроками на политическом поле 17. Однако сам концепт суверенного развития пока не получил широкого распространения в научной литературе, что объясняется как сложностью трактовки суверенитета и суверенного развития в условиях глобализации, формирования наднациональных интеграционных объединений и широкого распространения цифровых технологий 18 19, так и сохраняющейся зависимостью молодых национально-территориальных государств от узкого круга бывших метрополий, от международных финансовых институтов и транснациональных корпораций.

В современном научном и политическом дискурсе используются представления о разных составляющих суверенитета – политическом, технологическом, экономическом, информационном, культурном. Полноценный суверенитет может быть достигнут лишь в том случае, если политика развития ориентируется на достижение каждой из этих составляющих суверенитета. Для перехода к суверенному развитию необходимо выполнение ряда условий. От общества и его элиты требуется достижение высокого уровня зрелости и ответственности. Суверенное развитие невозможно без ответственного, взвешенного отношения элиты, политических лидеров и массовых социальных групп к развитию страны, без их способности эффективно регулировать возникающие противоречия и конфликты, в полной мере учитывать фундаментальные и долгосрочные национальные интересы. В условиях глобальной нестабильности, связанной с происходящим в первой половине XXI в. изменением мирового порядка, проведение политики суверенного развития в разных сферах требует непрерывного поиска новых решений, соответствующих быстро меняющейся реальности, поскольку прежние, еще недавно эффективные решения уже не отвечают новым вызовам 20 21. Принципиально важным условием политики суверенного развития является также научно обоснованный анализ и прогноз внутренних и международных процессов. Для этого, в частности, необходимы налаженные прямые и обратные связи между экспертно-аналитическими центрами и представителями политической элиты.

В этой связи тесно взаимосвязаны и переплетены концепты и практики суверенного развития и ответственного развития, одно не может быть реализовано без другого. Ответственное развитие предполагает необходимость для успешного развития государства и общества обращения к нематериальным, возобновляемым ресурсам развития, ответственного отношения политической элиты и большинства граждан к процессу выработки и реализации решений, а также к просчитыванию и прогнозированию их последствий. Для этого прежде всего необходимо становление политических и социальных институтов, способных меняться в соответствии с новыми вызовами, а также повышение роли нематериальных стимулов жизнедеятельности, достижение эффективного для обеспечения качества жизни в конкретном обществе сочетания материальных и нематериальных, инновационных и традиционных источников развития и ценностей, утверждение нравственной мотивации при выборе его приоритетов 22. Для России в нынешней ситуации многочисленных внутренних и внешних вызовов переход к суверенному и ответственному развитию с учетом опыта других стран является императивом, жизненно важным условием существования как независимой страны и ключевого субъекта мирового развития.

Само понятие “мирового развития” с уточняющим прилагательным “политическое” нечасто становится фокусом исследования. Если в страновом разрезе и в рамках международных регионов как территориальных пространств проблема политического развития актуализирована и поставлена в центр стратегического планирования, то понятие мирового политического развития остается, по существу, непроясненным. Очевидно, что тенденции странового и макрорегионального развития оказывают порой решающее влияние на общемировые процессы, хотя присутствует и обратная связь, учитывая специфику деятельности международных организаций как институтов развития, процессов формирования глобальной повестки и международных режимов регулирования как функциональных транснациональных пространств, организации поиска коллективных ответов на глобальные вызовы и решения проблемы управляемости глобальными рисками.

Что представляет собой мировое политическое развитие, можно ли его рассматривать как движение “от низшего к высшему”, существует ли и возможна ли в принципе общая матрица мирового политического развития с надежными универсальными критериями оценки и потенциалом прогнозирования? Предложить ответы на эти ключевые вопросы невозможно без понимания того, кто может выступать субъектами такого развития, а значит, кто способен разрабатывать и осуществлять соответствующие стратегии и практики глобализма в собственных стратегических интересах, консервируя прежнюю или конструируя новую международно-политическую реальность, добиваясь поддержки со стороны международного сообщества и располагая инструментами мягкого или даже жесткого принуждения в логике модернистского и ценностного подходов.

Но главным (и самым сложным) для исследователей оказывается наличие способности выходить за рамки национально-территориальной организации мира, преодолевать монополию государствоцентричного подхода в познании международной реальности, чтобы осмыслить феномен и траектории развития политических отношений в мировой системе по поводу власти и управления, выявить критерии и ориентиры политического развития, в том числе ценностные, в глобальном измерении. Важно оценить перспективы формирования мирового (глобального) общества 23 и глобальной идентичности 24, несмотря на сегментирование мирового пространства. Не менее важно осмыслить новый феномен и практики экстерриториальности в современном мире, изучить деятельность экстерриториальных сообществ с особым типом самоидентификации, “осуществляющим интеграцию и консолидацию входящих в него индивидов поверх национально-государственных границ, игнорируя нормы и правила местных территориальных сообществ (культурных, языковых, этнических, конфессиональных, национальных)” 25. Именно экстерриториальные сообщества способны не только создавать спрос и предложение в мировой системе, но и формулировать и распространять мотивации и нормы, экономические, политические и культурные поведенческие ценности и стереотипы, формировать идентичность вне привязки к национальным границам, выступая в том числе субъектами мирового развития.

Проявлениями мирового политического развития очевидно можно считать усложнение и перемены в автономных качествах международно-политической системы – изменения в ее структуре и отношениях между ее элементами, в мировом порядке, а также в региональных подсистемах международных отношений и региональных порядках; развитие феномена и процесса политической глобализации с точки зрения изменения форм и инструментария глобального управления и представлений о глобальном и региональном политическом лидерстве; явление волн (и откатов) демократизации (по С. Хантингтону).

Но чаще речь идет о больших циклах и длинных волнах мирового развития вообще 20, о развитии международных регионов по нелинейным траекториям, в том числе под воздействием факторов внешней среды, открытых систем – например, циклов экономической интеграции на примере Европейского союза, также в логике Н.Д. Кондратьева 26 или упоминавшейся выше модели (парадигме) устойчивого развития стран мира и его целевых универсальных показателях.

Что касается циклов и волновых колебаний мирового развития, этапов экономической глобализации, региональной экономической интеграции, понятно, что развитие касается здесь в первую очередь социально-экономических отношений и измеряется привычными показателями ВВП и социальных расходов, при широком обсуждении и растущей критике ограниченности такого подхода. При этом расширение сферы политического в современном мире ведет к тому, что подчас невозможно четко отделить и противопоставить экономическое измерение развития политическому. Так, региональная интеграция представляется продуктом и одновременно инструментом глобализации не только экономической, но и политической; внутри- и межгосударственные противоречия и конфликты политического свойства способны приводить к дезинтеграционным тенденциям в проектах экономической интеграции, а внешние по отношению к региональному интеграционному проекту политические риски и угрозы могут стать триггерами реформ экономического управления. В свою очередь санкции, особенно экстерриториальные, как инструмент глобального управления способны превратиться в инструмент как политического лидерства, так и экономической глобализации, меняя географию и конфигурацию глобальных цепочек добавленной стоимости, транспортных и логистических маршрутов, а также представления о лидерстве в современной мировой системе и управляемом развитии.

Аналогичным образом Цели устойчивого развития ООН со сроком достижения к 2030 г. отвечают прежде всего логике обеспечения экологической безопасности и социально-экономического развития, однако в них просматриваются и приоритеты повышения политической субъектности ряда акторов и развития политических отношений и институтов, касающихся власти и управления в странах и регионах мира. Например, движение к таким целевым индикаторам, как качественное образование; гендерное равенство; устойчивые города и населенные пункты; борьба с изменением климата; мир, правосудие и эффективные институты; партнерство в интересах устойчивого развития способны стать факторами в том числе странового и макрорегионального политического развития в логике экономической модернизации и концепции современных социальных порядков, хотя эффективность управления могут демонстрировать и гибридные политические режимы. Пример Китая в данном случае весьма показателен, однако получившие признание эконометрические исследования аргументируют идею о приоритетной связи долгосрочного экономического роста и инклюзивных политических и экономических институтов 27 28 29.

Ключевым остается вопрос о критериях мирового общественного и политического развития. Можно ли считать таковыми достижение отдельных целевых показателей устойчивого развития? Достаточно ли, скажем, преодолеть идентичность выживания – добиться, например, реализации Цели устойчивого развития № 1 “Повсеместная ликвидация нищеты во всех ее формах” и ЦУР № 2 “Ликвидация голода, обеспечение продовольственной безопасности и улучшение питания и содействие устойчивому развитию сельского хозяйства” и выстраивать далее идентичность, ориентированную на развитие на основе осознания не только элитами, но и гражданами глобальных проблем и глобальных рисков?

Прогнозирование развития “единого” глобального мира, в том числе с использованием методов долгосрочного и сценарного прогнозирования и математического моделирования, становится сложной задачей в условиях фрагментации и явления регионализации самих процессов глобализации. Исключительную важность в данном контексте приобретает и вопрос о том, каким образом можно измерить прогресс в достижении ЦУР в отсутствие универсальных параметров количественной оценки. Получается, что парадигма мирового развития как способность отвечать на глобальные вызовы и управлять глобальными рисками по-прежнему ограничена задачами и ресурсами странового развития, а оценка реализации ЦУР международными организациями (ООН) и различными частными структурами – полнотой и качеством национальной статистики.

Ограничителями выступают, действительно, не только методологические уязвимости, но и неполнота и недостатки национальной статистики, лежащей в основе прогнозов социально-экономического развития мира, прежде всего количественных и качественных оценок демографического развития развивающихся стран в логике соотношения численности населения и имеющихся ресурсов. Решение этой задачи предполагает необходимость верного учета результатов догоняющего развития, которые не должны вводить экспертов в заблуждение, и применения в прогнозировании мирового развития географического или цивилизационного подхода, а также пересмотра традиционной практики деления на развитые и развивающиеся экономики в определении контуров социально-экономического будущего.

Прогнозирование мирового политического развития представляется еще более сложной задачей. Попытки измерить количественно мировые политические процессы сталкиваются с понятными трудностями и объясняются спецификой объекта политической науки, в частности, науки о международных отношениях. Составителям различных индексов (индикаторы страновой и региональной мощи, “мягкой” силы, качества государственного управления, (не)состоятельности и (не)стабильности государств мира, глобального риска, раннего предупреждения вооруженных конфликтов и гуманитарных катастроф и т.п.) не удается преодолеть страновой фокус исследования (все они основаны на данных национальной статистики) и преимущественно западоцентричный подход в плане ценностного отбора количественных параметров и ориентиров развития.

Имея в виду трудности в концептуализации разнонаправленных векторов политического развития, насущным становится вопрос об изменении оптики в вúдении его ориентиров и о разработке адекватных современным вызовам безопасности критериев политического развития.

Анализ нарративов и дискурсов, затрагивающих содержательные аспекты современного политического развития, указывает на ключевое значение для определения его вектора характера целеполагания вовлеченных в этот процесс субъектов, соотнесенности их частных интересов с потребностями тех социальных групп, от имени которых они выступают. Закономерно поэтому, что “социальные размежевания и политические противостояния оказываются родовой характеристикой политического развития, а способность политических институтов адаптироваться к общественному запросу на обеспечение безопасности, управляемости и свободного развития личности – его ключевым критерием” 30.

К числу субъективных критериев политического развития можно отнести способность политической элиты и политических лидеров адекватно и своевременно оценивать возникающие риски и вызовы, просчитывать не только краткосрочные, но и долговременные последствия принимаемых решений. Данный критерий непосредственно связан с качеством политической и управленческой элиты, с ее способностью выдвигать и поддерживать ответственных государственных деятелей (уместно вспомнить высказывание У. Черчилля: “Политик думает о следующих выборах, а государственный деятель – о будущих поколениях”). Актуализация этого критерия в современных условиях связана с ухудшением качества политико-управленческих элит во многих государствах, с ориентацией представителей этих элитных групп на получение кратковременных выгод при игнорировании долговременных перспектив и насущных требований широких слоев населения. В современных условиях в качестве важного критерия и условия политического развития может также рассматриваться общественная консолидация (при сохранении социального, идейно-политического и культурного многообразия) для преодоления наиболее опасных, угрожающих целостности общества и государства внутренних расколов и для достижения реального экономического, финансового, культурного суверенитета как приоритета политического развития.

Политика развития (development politics) – базовая категория в контексте концептуализации общественного развития, позволяющая обозначить его видимые, достижимые горизонты, обосновать его приоритеты и увидеть альтернативы. Это понятие чаще используется в экспертной аналитике в сугубо прикладном смысле для обозначения политики содействия экономическому развитию третьих стран. В зарубежном научном дискурсе политика развития трактуется преимущественно как комплекс подходов, инструментов и средств, ориентированных на обеспечение доступа сообществ, не имеющих достаточных возможностей для развития на собственных источниках, к ключевым ресурсам, предоставляемым им внешними контрагентами. Иными словами – как система мер помощи бедным странам, находящимся в зависимости от внешних источников финансовой и технологической поддержки экономики и социальной сферы. Внешняя помощь рассматривается как ключевой источник экономического развития, а политическое влияние и отложенные экономические дивиденды определяют отбор ее приоритетов. При этом на практике “помощь развитию” может оборачиваться консервацией отсталости и внешней зависимости.

Исследовательское поле политики развития формирует анализ внутренних и внешних политических факторов и управленческих технологий, позитивно или негативно влияющих на социально-экономическое развитие. К первой группе (внутренние факторы) относятся культура, религия, этничность, гражданские конфликты и социальные размежевания, фактор лидерства, а также так называемое ресурсное проклятие; ко второй (внешние факторы) – иностранные инвестиции и внешний долг, иностранная помощь, деятельность транснациональных корпораций и международных финансовых организаций 31.

Вокруг повестки общественного развития формируется поле взаимодействия и взаимовлияния институтов, интересов и идей, политических по характеру целей и смысловому содержанию, а сама политика развития в этом широком контексте рассматривается как “неизбежный процесс конкуренции альтернативных проектов желаемого будущего” 32. Политические практики, ориентированные на развитие (development policies), формируются в результате столкновений и компромиссов вокруг приоритетов политической повестки и распределения ресурсов, которые могут способствовать целедостижению. Чем более широкие силы вовлечены в такую систему договоренностей, тем больше шансов на достижение поставленных целей – при условии готовности участников к конструктивному взаимодействию. В противном случае ожесточенная конкуренция за ресурсы заинтересованных групп может блокировать продвижение к намеченным рубежам. Роль интеллектуальных усилий в этой сфере видится в том, чтобы “выявить стоящие перед нами исторические альтернативы” 33.

В аналитическом фокусе политики развития находятся как возможности управления политическим развитием, под которым понимается регулирование процессов, определяющих вектор динамики политического режима и эффективность его институтов, так и управляемости политического развития – выстраивания управленческих подходов на основе целеполагания ведущих политических акторов и организации его общественной поддержки, причем все чаще – вне рамок идейно-политической конкуренции, сугубо в контексте борьбы за ресурсы. Принципиально важна способность участников политических взаимодействий расставлять и согласовывать социальные, экономические, экологические приоритеты политики развития и оперативно корректировать принятые решения в кризисных ситуациях. В центре такой политики оказываются, таким образом, управленческие практики, а эффективная политика развития отождествляется с результативным управлением. При этом по мере познания механизмов социальных изменений (социального становления, в терминах П. Штомпки) вмешательство участников этих процессов неизбежно усиливается, что “позволяет точнее предвидеть, планировать и целенаправленно изменять социальную жизнь…, но порождает серьезные побочные результаты, которые блокируют, а порой даже ставят под угрозу функционирование общества и его изменение” и требует “самоконтроля в своих стремлениях к управлению” 2. Но политическое развитие отнюдь не сводится к эффективному политическому управлению, хотя понижение градуса идейных противостояний в современном политическом поле и расширительное, размытое толкование понятия идеологии в публичном дискурсе, казалось бы, свидетельствует в пользу трактовки современного политического развития в сугубо управленческом измерении.

Потребность в обеспечении управляемости политического развития может быть обеспечена на основе сочетания в политике развития политико-культурных традиций и социальных инноваций. Политическое развитие предполагает институциональную преемственность и соотнесенность с политико-культурной традицией, в то время как социальные инновации могут генерировать такие политические эффекты, как стимулирование активности местных сообществ и институтов гражданского общества, организация сетевых взаимодействий для решения управленческих задач. “В состязательности и в возможности взаимного усиления традиций и инноваций как механизмов самоорганизации общества и заключен потенциал координации общественных трансформаций в условиях той системной нестабильности, которые переживает современный миропорядок. По сути – это императив поддержания жизнеспособности государства как формы организации политического и социального порядка: такое сбалансированное сочетание может придать разделенным обществам позитивную, нацеленную на решение задач развития динамику, объединить их вокруг нового “общественного договора”. Для личности – это возможность обрести социальные ориентиры, отвечающие смысложизненным поискам человека, его стремлению к гармонии с окружающим сложным миром” 34.

Одна из самых непростых задач управления политическим развитием состоит в обеспечении динамичного и ситуативного баланса между политическими (политико-культурными) традициями и социальными инновациями, а также столь же динамичного, подвижного баланса между приоритетами развития личности и траекториями развития общества. Любой ощутимый перекос в сторону консервирования традиций или, напротив, в сторону внедрения социальных новаций на основе радикального пересмотра культурной нормы, разрушающего традиционные ценности, вызывает глубокие, иногда необратимые дисфункции в развитии общества и государства. Неизбежным следствием становится кризис идентичности и рост социальной аномии. Точно так же упор в развитии общества на индивидуализм и на неограниченные индивидуальные свободы ведет, как показывает опыт США и ряда других стран, к атомизации и фрагментации, к деградации общественных связей. Подавление прав личности во имя интересов эффективного управления порождает проявления несвободы, будь то “информационный”, “цифровой” или “зеленый” диктат, ведет к обезличиванию человека, превращая его в объект политического манипулирования. Поэтому гармонизация отношений между личностью и обществом, личностью и государством – одна из насущных проблем не только современного политического, но и социального, культурного, духовного развития. Решить эту сложнейшую проблему без “этического поворота” 35 в целеполагании политики развития вряд ли возможно.

Динамичное наращивание потенциала в разных сферах жизнедеятельности значительной части незападного мира, внутри которого формируются новые центры силы, вносит коррективы в понимание критериев эффективности политики развития. Политические элиты новых центров силы структурируют дискурсы и нарративы о развитии в иной логике, отвечающей задачам их консолидации и укрепления лидерских позиций в структуре миропорядка. Дискурсы о модернизации вытесняются цивилизационными нарративами 36, актуализируя вопрос о государстве-цивилизации 37.

Именно в контексте политики развития субъекты и акторы, вовлеченные во взаимодействие вокруг ее повестки, разрабатывают и целенаправленно продвигают свои приоритеты, облекая их в форму общественно значимых интересов. Речь идет в первую очередь о государстве, субъектность которого в публичном поле имплицитно воспринимается как отражающая общественный интерес. В этих целях от имени государства и его институтов формулируются показатели развития страны и ее административно-управленческих единиц (регионов в составе государства, городов, агломераций), олицетворяющих как территорию в границах государства, так и проживающее на этой территории сообщество. Такие показатели призваны отражать качество жизни и среды обитания человека, наращивание человеческого потенциала и экономического благосостояния, однако они не нивелируют значимости для личности гражданских ценностей и нравственных ориентиров, характеризующих качество социальной среды и не входящих в эту систему индикаторов.

Под вопросом оказывается сама способность государства накапливать и направлять ресурсы на достижение целей политики развития 38. И неслучайно “начало нынешнего века недвусмысленно свидетельствует о нарастании конфликта, отражающего различия подходов государства и рядовых граждан к насущным вопросам общественного развития” 39. В частности, такие конфликты может усугублять стремление к унификации форм социальных коммуникаций и межличностного общения на основе использования инструментов цифровой среды. Множатся психологические вызовы для личности и для политического развития, поскольку его субъектом выступает не только государство, но и современное разделенное сложное общество при отсутствии консолидированного генератора запроса на общественное развитие, роль которого до недавнего времени отводилась среднему классу. При этом линии социальных размежеваний в современных обществах формируются не только по социально-экономическим, но и по ценностным, мировоззренческим основаниям и целенаправленно политизируются в ответ на задачи “продвижения нового политического проекта” на основе консолидированного целеполагания нации и государства 40.

Политика развития ориентирует на широкую вовлеченность граждан в решение этих задач, поскольку такое участие – приоритетный для общества и значимый для человека мотиватор личностного развития. Возможности такого участия априори неравные, степень субъектности определяют институциональные ресурсы доступа к процессу принятия решений и их реализации и готовность встраиваться в повестку политики развития. Так, государство может создавать специальные институты развития, уполномоченные действовать от его имени для достижения технологических прорывов или, например, сосредотачивать усилия на перспективной сфере национальной экономики, используя институт государственно-частного партнерства. Бизнес ищет пути взаимодействия с госструктурами через систему GR-менеджмента и институты системы функционального представительства, некоммерческие организации – через разные формы грантовой поддержки и волонтерской активности. Флагманскую роль в политике развития могут играть креативные индустрии, объединяющие потенциал разных участников и формирующие привлекательные и социально значимые образы развития территорий. Но очевидно также, что “существуют глубокие различия между управлением бизнес-процессами и управлением изменениями в политике” 41.

В ходе политического целеполагания общественный интерес стремятся монополизировать конкурирующие группы интересов 42 и их сетевые структуры. Они конвертируют ресурсы сети в политический капитал, при этом “сокращение поля публичной политики актуализирует неформальные механизмы конвертации капиталов” 43. В качестве средства решения поставленных задач такие группы в лице представителей политической и интеллектуальной элиты апеллируют к идеям общего блага, национальным интересам и общезначимым приоритетам развития сообщества. Политика развития в этих условиях становится ареной борьбы за распределение и перераспределение ресурсов, находящихся в непосредственном распоряжении или под политико-правовым контролем государства. Причем борьба идет как за материальные, так и за нематериальные ресурсы развития, в том числе за идентичность, воплощающую ту или иную степень сопричастности человека целям, выходящим за его непосредственные жизненные горизонты.

Идентичность может стать ресурсом социальной консолидации, но может и работать на социальную фрагментацию и разделения. Ее потенциал формирует целенаправленная политика идентичности, которая проводится от имени государства через институты социализации и ценностно-политические проекты. На этой основе может формироваться идентичность развития – культурная норма динамичного и объединенного вокруг приоритетов развития сообщества или же идентичность выживания, отражающая больший или меньший градус социального неблагополучия. Интерес к идентичности в ее ресурсном качестве связан с потребностью в концептуализации субъективного фактора общественного развития для прояснения в контексте политики развития причин выбора тех или иных ее приоритетов и оценки их соотнесенности с общественным запросом.

Внимание к субъективному измерению политического развития задано его источником – человеческим потенциалом и теми идеями, которые определяют его перспективы. Осмысляя политическое развитие, мы можем, говоря словами И. Валлерстайна, “применить человеческий разум для решения человеческих проблем, и раскрыть тем самым человеческий потенциал, пусть и несовершенный, но несомненно более значительный, чем тот, который мы видели прежде” 33. В этом смысле особенно значимым оказывается поддержание баланса между традицией и инновацией в организации социальных коммуникаций и в продвижении приоритетов политики развития.

Политическое развитие предполагает наращивание интеллектуального и духовного потенциала человека для поиска адекватных ответов на растущую социальную неопределенность, связанную с экзистенциальными угрозами и новейшими технологическими и этическими вызовами, с которыми общество оказывается лицом к лицу. Оно опирается на совершенствование системы образования, работающей на позитивную мотивацию новых поколений, и на проведение широкой просветительской работы, направленной на формирование нравственных установок, ориентированных на гражданскую солидарность и межличностную эмпатию. Осмысление критериев и возможных альтернатив политического развития становится интеллектуальным вызовом для социального знания, критерием его современности в смысле соответствия вызовам формирующегося мирового и социального порядка.